А. Борисов. Опыт раннего восприятия целостности мира (фрагмент из «Белого Острова»)

«…Я хорошо помню Начало Жизни в данном рождении. Я помню яркий белый свет и собственный крик. Я помню синюю коляску стоящую на полу и склоненное лицо мамы. Я протягиваю ручки и как-то судорожно сучу ножками… и опять свет. Я помню то время, когда мир для меня не состоял из предметов. В этом мире не было конкретных вещей, а были только блики света. Когда к коляске подходила мама, я видел большой желтый шар и чувствовал исходящую от этого шара любовь. Вокруг меня тоже был свет, волны света уходящие в бесконечность, и желтый солнечный и очень теплый шар-мама был тоже частью этого Единого Света. Я каким-то образом «знал», что мама пришла из этого света и в него же она и уйдет. В этом подлинном мире не было смерти, я «не знал» что такое смерть. Белый мир смотрел на меня и улыбался, а я улыбался в ответ. Потом, позже для меня появились вещи. Белый потолок, шершавость стены. Единый свет приобретал цвет и форму. Я поворачивал голову и видел желтую стену, я трогал эту стену рукой и пальцы ощущали шершавость стены и её твердость. Стена пахла известью со множеством оттенков, которым даже нет и названия. И каждый оттенок запаха, он как и цвет, как и форма говорил о многом. Вещи соприкасались друг с другом и оставляли в теле друг друга свои запахи. Запахи смешивались также как и вещи и заполняли собою этот непостижимый огромный мир. Деревянные ножки стола, уходящие ввысь, стулья, кухонная посуда. От соприкосновения вещей рождались звуки. Звонкие звуки посуды, низкие звуки от движений стула. Каждый звук, для меня при этом имел и свой запах и свой цвет. Это было такое звучащее, пахнущее, осязаемое и зримое Единство. Когда мама говорила, я видел звуки. Когда мир молчал, я видел Единый пронизывающий все и вся Белый Звук. И наверное я ощущал тогда же и Единый запах и Единый вкус. Хотя вкус тут же дробился на оттенки. Вкус пальца засунутого в рот, пальца, на котором были одновременно и вкус шершавой стены и ножки стула и синей коляски. Вкус слюны, как вкус меня самого…

Постепенно я перестал видеть звуки и слышать цвета, постепенно шершавая стена перестала благоухать оттенками соприкосновений, а стала просто стеной. И все реже и реже я мог открытыми глазами видеть заполняющий собою всё вокруг Белый Свет.

Я взрослел. Мир становился плотен, конкретен, весом и весьма болезненен. Предметы могли ударить, и от резкого контакта с ними возникала боль. Но это были мелочи по сравнению с той болью, что отныне появилась в душе. Сложная, щемящая боль. Боль утраты целостности этого мира. Постепенно к этой базовой боли добавилось чувство обиды.

Я пошел в ясли, затем в детский садик. Там, оказавшись среди таких же как я детей меня потрясло новое чувство, новое открытие. Я увидел, что все эти люди, которых я, по старой памяти, воспринимал как части Единого неделимого мира, воспринимал их как части Себя Самого, неожиданно и сознательно пытались причинить боль мне. Какой-нибудь мальчик поднимал руку и больно ударял ею меня. Ударял просто так. Я понял ужасное, я понял, что все эти люди не воспринимают меня, как неотъемлемую часть Самих Себя. Мне не было изначально знакомо этого чувства. Я хорошо помню, что когда кому-нибудь из окружающих меня людей становилось хорошо, я физически начинал испытывать ощущение счастья. Мне действительно становилось хорошо оттого, что хорошо кому-то. Я до сих пор отчетливо и подробно помню это ощущение СОЧУВСТВИЯ. Когда от счастья сочувствия физические мурашки блаженства ползли по моему телу. И это состояние хотелось продлить в вечность. Хотелось тут же, в ту же секунду замереть и не двигаться, ничего не трогать, не передвигать предметы, ничем не нарушить этого мига подлинного блаженства. И я никогда не мог ударить другого человека. Никогда. И тогда ударяли меня. И мне было больно, но боль тела, это ерунда, было обидно, вот что главное, обидно. И плакал я всегда от обиды и никогда не плакал от боли.

Я помню, как в четвертом классе катаясь с горки на санках я въехал коленом в торчащий из земли гвоздь и выбил коленный мениск. И когда врач резким и сильным движением вправил мениск на место, то от боли я просто потерял сознание, но не заплакал. И я помню как в школьном мед кабинете при лечении зубов советскими бор машинками, работающими по аналогии с напильником, мои одноклассники, здоровые и крепкие ребята, глядя на которых я и не подозревал, что они способны зареветь, отчаянные и жестокие, не имеющие ни тени сочувствия, а жестокость их была садистически фантастична, эти «авторитеты школы» оказавшись в кресле зубного врача вдруг выдавали такие вопли, а слезы градом текли с их никогда не плачущих в их жестоких играх глаз. И вот это для меня было удивительно. Во мне самом всегда плакала душа. Плакало то, что помнит и по-прежнему ощущает мир цельным и неделимым.

Я помню как в первом классе школы, едва ли не на первых уроках я стал свидетелем самой первой увиденной своими глазами настоящей драки. Дрались двое пацанов из параллельных классов. Один из них стал побеждать, он повалил другого на пол и стал его бить ногами в лицо, затем схватил за волосы и попытался бить головою об острый вентиль отопительной чугунной батареи. Весь класс, мальчишки и девчонки заворожено смотрели на это зрелище. А мне было больно. Мне действительно физически было больно. И когда я не смог больше справляться со своею болью, то выскочил в круг и стал растаскивать дерущихся. Растаскивать их отчаянно крича и плача. Я не мог ничего объяснить, я чувствовал боль и потому я кричал. А весь класс стоял надо мною и смеялся. И вот от этого смеха мне было по настоящему больно, гораздо больнее, чем от несчастной бор машинки, от выправления мениска, эта боль не сравнима ни с чем, от этой боли нельзя уйти, нельзя потерять сознание, ибо эта боль и есть Сознание.

Прошло много лет. Но я до сих пор помню, как я стоял и объяснял людям, что они люди, а слезы текли у меня по щекам и люди смеялись.

И тогда я стал уходить от людей. У нас во дворе был пустырь, заросший полынью. На этом пустыре людей не было. Из земли торчали какие-то камни, фундаменты некогда снесенного барака. Я трогал руками эти камни и ловил запахи. Это были прекрасные запахи земли и камня. Я до сих пор люблю природу, лишенную человека, она помогает мне вспомнить мир цельным и неделимым…»