Открытый урок (фрагмент). Пособие по научной фантастике. Н. Смирнов

«…Первое, с чем мы сталкиваемся в романе «Туманность Андромеды», – принципиально иные общественные отношения. Ефремов на деле, а не словах был убеждённым коммунистом, за что и подвергался постоянным преследованиям со стороны обывателей и многих партийных чиновников. Сейчас есть термин «ноосферный коммунизм», он, конечно, более точно отражает то, о чём писал Иван Антонович. Кто-то предпочитает просто говорить «высшая форма общества». Но будем помнить: слово «коммунизм» для писателя было определяющим. Недаром он даже под сильным нажимом не пошёл на то, чтобы упомянуть в книге о памятниках Марксу и Ленину…»

Вопрос: Существенно ли для вас слово «коммунизм»? Какие ассоциации оно у вас вызывает и почему? Найдите истоки такого отношения.

__________________________________________________________

март 2010

Елена Егорова (Нооген)

«Для меня — очень существенно слово «коммунизм». Я выросла с мечтой о Стране Справедливости и, конечно, как все искренние советские дети, была уверена, что Россия имеет больше всего шансов быть первой в процессе построения единственно разумного и достойного устремления общества — коммунистического.

Когда я увидела, «как обстоят дела на местах», мне показалось слишком банальным начать конвульсивно перестраивать свое мировоззрение и учиться расставаться с иллюзиями. Я отправилась в свой странный поиск — и нашла Ефремова, Шамбалу, Рерихов и, позже, космизм. Мне этого было достаточно, чтобы не потерять принципиального уважения к понятию «коммунизм», но увидеть реально невероятную сложность и дальность его построения.

Сейчас, когда я пытаюсь инициировать внешне хотя бы процесс осмысления этого понятия среди людей, я неизбежно сталкиваюсь с уверенным в себе пессимизмом, который основывается чаще всего на анализе понятия коммунизм через советскую Россию и, например, Китай. На мои возражения, что мы не можем сейчас говорить о коммунизме, как о реализованной формации пусть даже в малом масштабе и объявлять его невозможным, аргументируя историей России 20 века — мне говорят что-то типа «так это и был ваш хваленый коммунизм и он доказал свою нежизнеспособность». В общем, получается — «этого не может быть, потому что не может быть никогда». Мои возражения не работают. Хотя вроде так просто понять. Наверно, людям просто еще не так невыносимо живется при существующем порядке вещей, как мне…

Ефремов, на мой взгляд, дал исчерпывающую картину возможного коммунистического общества — а недостающую духовную составляющую я черпаю из устройства легендарной Шамбалы. Сроки получаются очень далекие, но для себя я решаю, что построение коммунизма возможно.

Но я чувствую себя достаточно одиноко в этой уверенности. А те модели и тональность, которую предлагают разные сообщества, и которые часто отдают национализмом и серьезной духовной ограниченностью — для меня неприемлемы.

_______________________________________________________________

Андрей Константинов (Нооген)

Для меня, родившегося и выросшего в СССР и учившегося в хорошей советской школе, слово «коммунизм» означает мир всесторонне развитых людей, гармоничных социальных отношений, гармонии человека и природы и мир звёздного космоса. Такое представление я получил из фильма и книги «Туманности Андромеды» и фильма «Через тернии — к звёздам», при этом «политические» дисциплины в школе не противоречили такому представлению, а любые «отклонения», «перегибы» и пр., независимо от того, от кого они исходили — от учителя в школе или от Политбюро ЦК КПСС, — были проблемой этого самого учителя или этого самого Политбюро, но никак не проблемой идеи коммунизма. Такое моё вИдение с тех пор принципиально не изменилось. Поэтому. в частности, я не сочувствовал и не сочувствую тем, у кого в конце 80-х-начале 90-х «открылись глаза». Всегда хочется спросить:

— В чём вы разочаровались, господа? В том, что человек человеку — друг? Ах, КПСС вас обманула? А не перекладывайте на неё свою ответственность, причём тут вообще КПСС?

Или, как в аналогичной ситуации спрашивал Миха Кожаринов у тех, кому «Правда о Гулаге открыла глаза»:

— Ребята, вы что, раньше не знали, что был сталинизм? В чём проблемы?

Позже, познакомившись с «неканоническими» трудами Маркса (в первую очередь, с рукописями 1844 года), я узнал, что коммунизм бывает (по Марксу) трёх видов:

1) «грубый» коммунизм — это «коммунизм» Шарикова,

2) «политический» коммунизм — разного рода социально-экономические проекты, в т.ч. политическая практика — сюда можно отнести и практику компартий и «коммунистических режимов»,

3) развитый — ноосферный — коммунизм, собственно мир Ефремова.

Соответственно, п. (1) мной не принимается категорически, п. (2) — в зависимости от конкретного явления, п. (3) — принимается полностью…»

_______________________________________________________________

Алекс Дрэгон (Нооген)

«Это слово, которое надо заново учиться произносить не стеснясь вслух. Сперва истёртое и истрёпанное ритуальным повторением до полной неразличимости смысла пропагандой, а затем и заплёванное уже другой пропагандой, практически возведённое в ранг непристойности.

Сложно выразить своё отношение тому, кто рос в окружении плакатных лозунгов, которые были настолько обыденным явлением, что не замечались. Как не замечаются обои в своей комнате и предметы обстановки.

Обыденные понятия редко формулируются, это данность, о которой не задумываются.

Чем же оно было для меня? В быту — ничем абсолютно. В каких-то же размышлениях, разговорах на эту тему, случавшихся с отцом, из телепередач, книг, речей на школьных линейках и т.п. сложилось представление о коммунизме как об обществе справедливости, всеобщем благополучии и материальной удовлетворённости, где всё есть и всё бесплатно. Нельзя сказать, что я как-то усиленно рефлексировал над этим. Врядли в моей голове справедливость как-то увязывалась с материальным благосостоянием в одно целое, и оба вышназванных аспекта были чем-то, кроме абстракции. Ребёнок обычно имеет весьма размытые представления о чём угодно, не только о неких идеях. Да и у подростка мировоззррение нельзя сказать, что очень уж чёткое и оформленное. Правильнее, наверное, будет сказать, что никакого толкового представления не имел. Клочное.

Потом же Союз начал разваливаться, слово «коммунисты» стало потихоньку меняться на «правые», а то и «коммуняки», всё чаще употребляться для обозначения «консерваторов-ретроградов, не желающих перемен в обществе к лучшему», а партийная бюрократия, официозная идеология и весь негатив в обществе всё сильнее стал связываться с понятием коммунизма как такового. Увы, и моё отношение колебалось чётко вслед за переменами в курсе передовых по тогдашним понятиям «Комсомольской правды» и «Аргументов и фактов». Произошла подспудная, болезненная и где-то даже озлобенная смена одной религиозности на другую. Крайне тяжёлая морально, хотя тяжесть эта была далеко не сразу осознанна. Когда нет никаких оснований, кроме веры — а дети могут только верить взрослым на слово, открытие «нас обманывают!» порождает реакцию всеобщего отрицания. Я искренне сочуствовал толпе у «Белого дома» и ненавидел гэкачепистов, возмущался статьями в газетах о равнодушии бюрократов и привелегиях партийной верхушки, преступлениями сталинизма и всеми мерзостями и несправедливостями, творившимися в стране, приветствовал «движение к рынку» и «либерализацию экономики». Сам надеялся стать удачливым предпринимателем (кстати, тогда ещё хотя бы в зачатке бродило представление о разнице между предпринимателем и бизнесменом, которое подчёркивалось в доморощенных руководствах: предприниматель — это человек предпринимающий, а бизнесмен — беспринципный баблодел). Впрочем, это было несколько позже, уже после развала. В общем, верил газетам. Но, надо сказать, что резко отрицательного отношения к коммунизму у меня не появилось. Может быть благодаря во многом книгам Ефремова, слёзам над «Часом Быка». Тогда у меня начало зарождаться представление о коммунизме, как обществе определённого типа людей и определённого типа отношений между ними. Врядли я это формулировал сколько-нибудь внятно. Примерно так: «Это такой мир, в котором могут быть люди, подобные Виру, Чеди, Фай, Дару, Мвену и многим другим персонажам».

Как я полагал, как идеал он, безусловно хорош, однако советскими методами недостижим, переход к нему возможен неким плавным эволюционным путём, а на данный (тот) момент ударное строительство «рыночной экономики» приведёт нас к нему быстрее.

Если же говорить о настоящем времени — я тоже, наверное, не могу похвастаться чётким пониманием и представлением. Проще всего обобщить моё отношение, наверное, можно фразой «это там, где мне будет хорошо». Там где я не буду гнить с нескончаемой тяжестью в груди и не подохну, как собака. Там где можно жить, общаясь с теми, так и о том, как я хочу и они хотят, а не позволяют жёсткие рамки обусловенных обстоятельств, не держа кукиша в кармане, не шарахаясь по ночам от теней, не ходить с больной головой о куске хлеба насущного, не нарываясь взглядом на тупость, жадность и тотальную безвкусицу.

В одной передаче я как-то услышал обыгрывание смысла некоторых слов. Я не помню, о чём она была и к чему, но мне запомнилось, что «коммунизм» слово однокоренное с «коммуникацией», то есть «связью». Т.е. это состояние особой связи между людьми. То, что соединяет людей. Связь — соединение — единство.

В словаре написано: «Слово «йога» произошло от санскритского корня йодж или йудж, имеющего много смысловых значений: «упряжка», «упражнение», «обуздание», «соединение», «единение», «связь», «гармония», «союз» и т. п.»

Т.е «коммунизм» — это гармония связи единства…»