А. Борисов «Записки с Иремеля»

(Ещё один дневник «неудавшегося» похода)

6 апреля 2008г.

Воскресенье

— Горы – это такие же волны,

только очень медленные.

Ты можешь понять это?

( В. Серкин «Хохот шамана»)

Кво-кво-рр-квыр-квык..кво-кво-рр-квыр-квык. Курлычет ворон. Черный. Он нарезал круги надо мной и затем ушел в сторону Большого Иремеля. Теперь оттуда доносится вот это самое кво-кво-рр-квыр-квык. А может это и не ворон. Ворона я давно уже не вижу. Я вижу заходящее, красноватое с золотом и печалью солнце, и ещё я вижу гигантский белый купол Большого Иремеля. Отсюда, с Малого, он здорово напоминает Эльбрус. И Юра это вчера заметил. Юра, это Вильд, что в переводе с английского, вроде бы означает «дикий», если Тоня не перепутала. Не знаю как там в переводе, но ходит он действительно «дико» Хотя видится мне в таких треккингах излишняя спортивность. Понятно, без неё никуда…и всё же.

По большой дуге мы чиркнули предвершинное плато Малого Иремеля и вышли к Большому с северной стороны.

Тогда я и сказал: «Юра, смотри, это же Эльбрус!»

— Мини Эльбрусиниада, улыбнуля Юра не сбавляя темпа.

Там, перед последним вершинным взлетом, было такое великолепное плато. Голое, очищенное уже от снега, с рыжей прошлогодней травой и странными, острыми, одиноко стоящими камнями, напомнившими мне Менгиры Алтая. Не успел ничего ощутить, не успел подумать, промчались дальше, надели лыжи, прошли подлесок и вышли к последнему подъему. Заснеженный склон с плотным, как монолитная плита снегом, как облицовка пирамиды Хеопса и следы поднимавшихся по этому маршруту восходителей. Кто- то шел даже в кошках.

«Домой» в Тюлюк пришли под вечер. Нет, не устали, не то, чтобы устали… Но как же вечер у костра или пусть не у костра, но просто вечер, чтоб под открытым небом, чтоб шум ветра, ощущение простора. И ночевка, и обязательно в палатке. Но это не для Юры, в этом нет спортивного интереса и поэтому это, видимо, для меня. И потому сегодня я здесь, на Малом Иремеле. В одиночестве. В абсолютном одиночестве.

Первым делом обострился слух. Шорох одежды, собственной одежды, отдает, то голосами людей, то лаем собак. Но людей нет. Есть вечернее солнце и огромное плато, занимающее всю площадь от Большого до Малого Иремеля. Я и не знал, что это плато столь велико. И ещё оно очень умиротворенно, это плато, по крайней мере сегодня. Снег на нем местами и основательно стаял, и лежит передо мною рыжими и белыми языками. Я так и шел по ним на лыжах пока не нашел вот эту полянку-проталину и не уронил на нее тяжеленный рюкзак. Я уронил рюкзак и понял, что дальше я не пойду.

Сегодня тяжко дался мне этот подъем. Покрытая «бетонным» настом лесовозная дорога от Тюлюка, по которой я, несмотря на страшную отдачу все же ехал на лыжах. Ледяное крошево своим хрустом будило утренний спящий лес. А я не взял санки-волокуши и весь груз с палаткой, с толстым зимним спальником, с газовыми баллонами, горелкой, топором, ножовкой, мини печкой и запасом продуктов на 10 дней пришлось нести на горбу. И хотелось пройти как можно дальше по утреннему, схваченному морозом насту, и потому я катил практически без остановок до входа в бурелом. Там, в буреломе, где кончилась дорога и начался собственно подъем, лыжи из-за отдачи пришлось снять и топать по твердому насту, изредка проваливаться по грудь, выползать из под рюкзака, надевать вновь этот несносный спиногрыз с прикрепленными к нему лыжами, и вновь передвигать ноги, отключив по возможности ум с зависшей в его алая-виджняне информацией об усталости.

Почти ничего не запомнил от увиденного, но зато какие состояния сознания! Первая проталина в окружении скальных стен. Роняю рюкзак, грудь ходит ходуном, сердце бешено стучит в кончике волос. Но уже не так круто. Уже подхожу к плато. Поднялся на небольшую вершинку — курумный каменистый пуп. Увидел сверху ширь и необъятность Иремельской тундры. Сердце забилось радостно, запело, щемящее так, со слезинкой в уголке глаз. От ветра видимо. Взял азимут на Малый Иремель, золотой тундрой поднимающийся к горизонту и манящий, зовущий до боли. Спустился, надел лыжи, вырвал из снега неподъемный рюкзак и пошел в обход каменных рек, погрузился вновь в лесные дебри. Последние редкие ёлочки и золото проталин, хрустящих ещё утренним льдом, ещё не оживших вот этой особенной жизнью весеннего пробуждения.

В детстве очень любил трогать ладонью весеннюю землю. Не далеко от нашего дома была котельная, с белым свистящим паром вырывающимся из черной трубы, с желтыми солнечными стенами, окрашенными в унисон с соседними «хрущевками». И рядом с этой котельной была земля. Не плененная асфальтом, живая черная земля, на которой появлялись первые желтые цветочки. Я приходил на этот пятачок живой природы и прикасался к земле ладонью. И в ладонь впивались какие то незримые глазу токи жизни. Я чувствовал как прорастают семена, как пробуждаются какие то мельчайшие личинки насекомых. И это было потрясающе вот так вот чувствовать, чувствовать жизнь. Это было радостно и одновременно почему то щемящее грустно. Все то, что сейчас рождается, когда то умрет… Об этом однажды сказал отец и это как то так запомнилось. Запомнилось на всю жизнь.

— Папа, а ты тоже умрешь?

— Да, и я тоже, и мама и каждый человек, так устроен мир.

И я не стал возражать, спорить, я как будто всегда это знал. Но это печальное знание.

Бросил рюкзак, снял лыжи. Под ногами желтая прошлогодняя трава. И ветер. И яркое синее, синее небо. Долго смотрел в небо. Тундра повышается и уходит в небо. Там кончились деревья, там белые языки снега и серый камень курума. Там чистота и вечность. Там не так быстро умирают. Там хочется поставить палатку и жить. Я иду туда. Освободившись от рюкзака готов взлететь. Последние редкие елочки, заваленные снегом и золотые проталины между ними. Брожу по проталинам в поиске дома. Нахожу. Тут бугорок и удивительно сухой кусочек тундры. Волоку рюкзак и лыжи. Делаю фотографию себя самого, пристроив фотоаппарат на штативе. Убрал фотоаппарат, деловито огляделся вокруг, присел на рюкзак, но тут же поднялся и стал распаковывать палатку. Захотелось как можно скорее поставить здесь дом. Почему — то это стало так важно, словно с появлением моей палатки, что то изменится, должно измениться. Все то же самое, но уже с палаткой. И потому тороплюсь.

Вдел дуги, поставил тент. Синим мазком он дополнил палитру Иремельской тундры. Пристегнул внутреннюю палатку. Дело сделано. Стелю коврик, разворачиваю спальник. Под ярким солнцем они быстро нагреваются, и я радуюсь этому. Становится хорошо, просто хорошо. Наверное для этого я и пришел сюда.

Сел, задумался, просто упал на траву, на тундру и позволил мыслям течь так, как им хочется. Особых мыслей не протекло, потока «сатори» не зафиксировал, отбросил шелуху мусора, или подумал, что отбросил, или ничего не подумал… В ногах усталость и на вершину Малого сегодня не пойду. Долго в созерцании тоже не усидел. Достаю печку, маленькую, щепочную, удивительно удобную для таких вот случаев, для одиночек, для походов выше границы леса в нехватке дров, для меня. Тут же рядом нахожу маленькие сушинки, белые как кости. Ломаю их, распиливаю, делаю крошечную поленницу. Таблетка сухого горючего пробуждает в печке пламя. Набираю котелок снега.

Теперь можно сидеть и ждать. Как же ярко горное апрельское солнце. Болят глаза. Тундра наполняется теплом и светом, на земле рядом с палаткой проступает влага. Хрустящие фрактальные множества застывших кристаллов просачиваются сквозь золото трав и наполняют водою моё одиночество. Я радуюсь и этому. Я один! Совершенно один!

Вечером поднялся на «обзорный камень», так про себя окрестил находящийся рядом с моею стоянкой небольшой каменный останец, венчающий самый первый ярус подъема к вершине Малого Иремеля. Идти к нему минут семь – десять, по узенькой тропке через снежник и далее прыгая по куруме всё вверх, вверх. На камне мягкая солнечная сухая трава, опавшие листики какого-то тундрового карликового дерева, и потрясающий вид на запад, на всё Иремельское плато.

Сел. Замер. Вот опять голоса. Опять их слышу. Неужели кроме меня ещё где-то, кто-то стоит? Окидываю взглядом плато. Белое, рыжее. Ёлочки, ёлочки. Эти ёлочки, по одиночке и группами напоминают мне людей и палатки. Вздрогнул. Вон, стоит… Нет, что-то долго не шевелится. Это не человек. А на самой границе поля зрения, как бы в уголке глаза, мелькает черная тень, словно ворон. Веду глазами по бескрайнему плато, веду не фокусируясь и вот они мелькают, мелькают крылья. Странно это, а фокусируюсь, пытаюсь поймать стремительного летуна и никого не вижу.

Говорят, созерцая волны мира можно увидеть невидимых чаек. Это Шаман так говорит. Интересно. Я тоже созерцаю. Ну может не то, чтобы волны… Хотя нет, отчего же. Горы, это как раз и есть волны земли. Гряда Аваляка по мою левую руку, на западе. Подкова Иремельского массива в этом месте падает и плавно перетекает в Авалякский хребет. Да и сам Иремель, словно девятый вал, в океане волн, вспенившийся белым снегом, столкнувшийся, с одной стороны с фронтом волны хребта Аваляк, с другой, с западной стороны, с хребтом Бакты. И далее за вершинкой Жеребчика, виднеются Большой Шелом и Поперечная, волны хребта Зигальга. Продолжаясь на юг они перетекают в хребет Нары и теряются в синеве горизонта. Сейчас, в лучах заходящего солнца, Шелом и Поперечная высятся темными контурами, словно гигантскими декорациями вечернего театра теней. Я долго смотрю на них. А за моею спиной, на севере, уходят в бесконечность необъятные волны Ягодного, Нургуша и Сукки. И опять эти всполохи. Эти движения чего-то неведомого на границе поля зрения.